Бабка подвинула табуретку, поставила на нее алюминиевую чашку с желтой горячей картошкой.

- Поешь, сынок.

- Не хочу, - отвернулся Юрка.

- Не будешь есть - никогда не поправишься, - ворчливо сказала бабка. - Хоть штуки две съешь.

Юрка выпростал из-под одеяла тонкую руку, взял из чашки маленькую картофелинку.

Через три дня Юрка поправился. Но на улицу бабка не пускала. Весь день до сумерек сидел он у окна и глядел на дорогу. Дождь давно перестал моросить. Сквозь рваную овчину пепельных облаков нет-нет да и выглядывал солнечный луч. И сразу становилось светло и тепло. Лужа на дороге превращалась в большое зеркало и стреляла солнечными зайчиками в глаза. Под соснами щипали траву две козы: одна белая, другая черная. Видно, козы не очень-то дружили. То одна, то другая, сердито кося прозрачным глазом, грозили друг другу заломленными назад рогами. Грозить - грозили, а не дрались.

С высоченных тополей, растущих в привокзальном сквере, срывались желтые листья и, вычерчивая в воздухе мудреную спираль, медленно падали на землю.

Юрка глядел на мир, который открывался перед ним из окна, и думал. Какой-то разлад начался в его душе. Сразу не убежал от бабки, потом заболел, а теперь просто не знает, что и делать. Бежать надо. Вот-вот заявится со своей цепочкой милиционер Егоров и заберет его. Увезет в Бологое, в детский приемник. Не в первый раз... Ждать, пока придет Егоров, незачем. Надо до его прихода исчезнуть...

Поужинали. Бабка отодвинула кухонный стол, достала из подполья соленых грибов и большую синюю турнепсину.

- Поешь-ка грибков с картошкой, - сказала она, ставя тарелку перед Юркой. - Грузди...

Грибы были вкусные, с чесноком, с укропом. Юрка не знал, что Василиса на все село славилась умением солить грибы. Он ел и от удовольствия причмокивал языком.

- Вкусно? - спросила бабка.