- Годков-то сколько?

- Одиннадцать.

- Ишь ты! - удивляется бабка Василиса. - С виду-то и не дашь... Больно ростом махонький... Как же ты батьку с маткой потерял? Может, живы? Убиваются по тебе?

Дрогнувшей рукой Юрка отодвигает от себя сахарницу, и она падает, рассыпав на бабкин подол кусочки сахара.

- Нет у меня ни батьки, ни матки! Нет! Ясно? - Голос его срывается. Один я...

После чая мальчишка пощупал свои ботинки. Еще мокрые. Он забрался на теплую печку и заснул. Когда проснулся, в окна вползли сумерки. Углы в избе потемнели, только русская печка еще белела, разинув черный рот. Облака поредели, и сосны перестали им кивать. На остроконечной вокзальной башенке тлел розовый закат.

- Бог даст, завтра будет вёдро, - сказала бабка.

Грохнув на пол маскировочный щит, Юрка Гусь потребовал:

- Эй, баб, молоток мне и гвозди! Дырку-то надо залатать. Не то и вправду фриц разбомбит...

НА ПЕРЕПУТЬЕ

Бабка Василиса проснулась от крика. Отодвинув ситцевую занавеску, поглядела на кровать: кричал мальчишка. Одеяло валялось на полу, подушка тоже. На подушке, дугой выгнув спину, стояла кошка и заинтересованно смотрела на беспокойного квартиранта.

Василиса спустилась вниз, подошла к Юрке.

- Ангел! Ангел! - вскрикивал он. - Не надо... Ножик! Убери ножик!

- Господи помилуй, - сказала бабка, - кажись, заболел парнишка-то...

Она дотронулась рукой до его лба. Лоб был мокрый и горячий. Юрка дернулся и что-то быстро и непонятно забормотал. Острые худые плечи его сотрясала дрожь. Василиса накрыла его одеялом, под голову подсунула подушку. Сняла с вешалки свое пальто и тоже укрыла им мальчишку.

Утром заварила в чайник сухую малину и напоила Юрку. От еды он отказался. Осунувшийся, большеглазый, лежал мальчишка на кровати и угрюмо смотрел на потолок, где устроились на зимовку мухи.