- Не вози ты мальчишку в Бологое. Пусть у меня живет. Я уж толковала с председателем... Так и быть, говорит, дадим ему хлебную карточку. Картошка у меня, слава богу, своя. Проживем до весны как-нибудь, а там грибы, ягоды...

- Гляди сама, Петровна, - сказал он. - Мальчишка с улицы. Верченый-порченый. Не хватила бы с ним горюшка.

Мальчишка сидел на холодной земле, прижав пылающую щеку к шершавой доске. Тихий сидел он, и большие глаза его не мигая смотрели на грядку, на которой торчали сухие капустные кочерыжки. Возле одной из них проклюнулся острый зеленый росток. Он радовался выглянувшему на день осеннему солнцу и совсем не думал о том, что завтра ударит первый мороз и оборвет его короткую жизнь. Стебелек рос.

ОКО ЗА ОКО

Ночью прилетел немецкий самолет и долго кружил над станцией, чего-то вынюхивая.

Юрка проснулся внезапно, будто кто-то за пятку дернул. Открыл глаза и прислушался. На печи похрапывала бабка. Прерывистый гул самолета удалялся. "Улетел, гад!" - облегченно вздохнул Юрка, слыша, как бухает сердце. Нет! Гул нарастает. "Ве-зу-у, ве-зу-у, ве-зу-у..." Вой лезет в уши, кусает спину мурашками.

Вдруг будто луна прыгнула с неба. В щели ставен ударил холодный белый свет. Он задрожал на стеклах буфета, заплясал на потолке. Это немецкий бомбардировщик спустил на парашюте осветительную ракету.

- Бабушка-а! - закричал Юрка, вскакивая. - Бабушка, можно, я к тебе... на печку!

- Что? А? Замерз? Ну, полезай... Гляди-ко, светает. - Бабка заворочалась, закряхтела.

Поддерживая штаны, Юрка поспешно вскарабкался на теплую печь. Дрожа, забился бабке под бок и притих.

- Небось страшное приснилось? - зевнула бабка Василиса. - Бывает.

- Немец летает. - Юрка умолк. - Слышишь, опять, гад, развернулся. Сюда летит.

"Ве-зу-у, ве-зу-у, ве-зу-у..." Юрке кажется, что самолет сейчас обязательно сбросит бомбу прямо на их дом. Он изо всех сил упирается ногами в низкий потолок и крепко закрывает глаза: "Сейчас! Вот-вот сейчас бабахнет!"